Методические связи психологии

Методические связи психологии. Высокая степень зависимости психологии от других наук, несомненно, наиболее явно сказалась в том фундаментальном факте, что самый психологический эксперимент был задуман и осуществлен по образцу эксперимента физиологического. Однако методическая зависимость психологии имеет более длительную историю.

Если считать (как это делают многие историки психологии) интроспекцию единственным методом психологии на протяжении всего ее доэкспериментального периода, то это явно противоречит тому факту, что она давно и в очень значительной степени использует данные других наук. Фактически дело обстоит иначе: применение метода интер-претации вплоть до современности позволяет психологам расширить область своего исследования на отдаленное прошлое, на предметы материальной культуры, и, пожалуй, в первую очередь на язык. Метод интерпретации использовался и используется для того, чтобы установить связь между данными, получаемыми при помощи методов других наук, и данными собственно психологическими.

В широком использовании метода интерпретации в конце XIX — первой четверти XX в. в известной мере проявилась недостаточная дифференциация психологии и других областей знания, сказавшаяся в общей, нерасчлененной тематике, обозначаемой как «психология народов». Как и во многих других областях психологии, огромную работу проделал здесь Вундт: в своих 10 томах «Volkerpsycholo- gie» он подытожил и систематизировал то, что было сделано и до него. Хотя работы в этой области нередко напи-саны с позиций объективного идеализма, для которого язык, обычаи и нравы, мифы, религия, право и культура вообще есть в конечном итоге проявление «народного духа», собранный в них материал огромен и при достаточно осторожной и критической оценке и теперь не утратил своей ценности как одного из главных источников науки психологии.

Вместе с развитием археологии, истории, этнографии, лингвистики и социологии отношение к ним психологии также становится более дифференцированным, и комплекс «психологии народов» разделяется уже на ряд отраслей.

Археологический материал, как возможный источник знания о психике человека отдельных эпох, можно разбить на две основные группы. Во-первых, это остатки костей че-репа древнего человека. По строению и объему черепа современная наука может сделать выводы о степени развития и головного мозга. Вторая группа имеет, пожалуй, еще большее значение для обоснованного суждения о психике древних людей. Это — главным образом орудия труда. «Такую же важность, как и строение останков костей имеет для изучения организма исчезнувших животных видов, останки средств труда имеют для изучения исчезнувших общественно-экономических формаций. Экономические эпохи различаются не тем, что производится, а тем, как производится, какими средствами труда» Помимо орудий труда, источником психологических знаний могут быть предметы быта и изобразительного творчества, в которых «в вещественной форме отразились: целенаправленная работа мысли, жизнь чувств, сравнительно высокий уровень потребностей, определенная направленность интересов, активность воли, умелая деятельность руки человека» . В последние годы, основываясь на развитии методики исследования ископаемых орудий, советский антрополог С. А. Семенов пришел к заключению о том, что «следы изнашивания дают возможность определить, какая работа производилась данным орудием, т. е. по какому материалу и как использовался изучаемый предмет. Следы обработки позволяют выяснить, какими орудиями и каким способом предмет сделан» .

В тех случаях, когда археологический материал дополняется анализом лингвистическим, его психологический вес значительно возрастает . Так, например, исследование культуры шумеров, построивших высокоразвитое государство еще за 3000 лет до нашей эры, позволило исследователям прийти к некоторым важным психологическим выводам. Специалист по истории шумеров С. Н. Крамер пишет: «Распространенный ныне метод классификации и обобщения явлений, которого придерживаются большинство со-временных историков, был, по-видимому, совершенно незнаком шумерским педагогам и мыслителям. Во всяком случае, в их трудах он не получил ясного и сознательного выражения.

Это относится не только к истории. Так, например, нам известно множество табличек с бесконечными перечнями грамматических форм, что говорит об использовании принципа грамматической классификации, но мы не знаем ни одной таблички с четкими грамматическими правилами или определениями. То же самое и в области математики. Най-дена масса табличек с примерами, задачами и решениями, но, ни одной — с обобщающими правилами, аксиомами или теоремами».

Интересные исследования, которые вполне можно обозначить как произведенные методом историко-психологической реконструкции, были произведены И. П. Ковалевским и Э. Кречмером. Ковалевский, используя имеющиеся литературные источники, произвел анализ психического состояния ряда известных исторических лиц. Наибольшей извест-ностью пользуется выпуск 3 этой серии — патографический эскиз о Иване Грозном . Тонкий анализ психического состояния многих выдающихся ученых и художников про-шлого содержится в трудах Э. Кречмера .

Еще более обширным источником психологических знаний может служить этнографический материал. Этническая психология — один из наиболее крупных и активно разрабатываемых разделов современной психологии. Нередко, конечно, психологические заключения делаются на основании косвенных данных, но здесь основным методом являет-ся уже живое общение и наблюдение. Являясь прямым продолжением «психологии народов» XIX в., этнография XX в. являет необозримое море материала. Наиболее крупные систематизирующие работы связаны с именами А. А. Потебни, Э. Тейлора, Д. Фрезера, Л. Леви-Брюля, М. Мосса, Ф. Боаса, А. Кребера, Б. Малиновского, С. А. Токарева, К. Леви-Штросса и др. Обычаи и ритуалы, верования, легенды и предания, как передаваемые в устной традиции, так и письменные,— все это богатейший источник психологических знаний; так, например, работы Э. Дюркгейма и М. Мосса показали, что в основе развития понятий пространства и времени лежат коллективные, социальные действия.

Следует отметить, что если современная техника этнографических исследований стоит очень высоко и описательная сторона почти не вызывает сомнений, то в отношении их теоретической интерпретации дело обстоит совершенно иначе. Наверно ни одна теория, разработанная в области этнической психологии, не вызвала столько споров, как теория Л. Леви-Брюля. Несмотря на то что прошло уже около сорока лет с того времени, когда Леви-Брюль опубликовал концепцию паралогического мышления, ожесточенная полемика вокруг нее не утихает. Как указывает Пиаже, «Леви-Брюль считал, что он нашел особые способы умозаключений в так называемых «примитивных обществах», т. е. на уровне родоплеменных цивилизаций. Леви-Стросс выступил резко против этого тезиса, показав наличие в этих обществах структур родства, которые предполагают сложную логику и наличие «сеток» в алгебраическом смысле этого слова. Но еще совершенно ничего не известно о том, как формируются эти «сетки» и как они понимаются» .

Особо следует отметить роль лингвистических методов. Помимо уже рассмотренных приемов этимологических реконструкций, изучение речи как важнейшего средства для выражения мысли и коммуникации имеет непосредственное методическое соприкосновение с психологией. Анализ высказывания как со стороны содержания, так и его формы представляет очень часто исходный пункт психологического анализа. Австрийский психолог Ф. Кайнц проделал огромную работу, собрав все, что касается связей психологии и структуры речи . Рассматривая этот вопрос, Пиаже признает, что специфика языка как общественного явления побуждает многих лингвистов изучать язык в отрыве от использующего его индивида и искать только ему присущие структурные законы. «Существует,— говорил он,— большое число лингвистов и целая логическая школа, для ко-торых человеческая логика, как в ее технических и математических аспектах, так и в «природных» или «наивных», составляет не только продукт, но также и непосредственное выражение языка, и, таким образом, между языком и логическими операциями нет места ни для какой «психической» реальности и даже часто нет места ни для какой концептуализации» Сам Пиаже, конечно, не разделяет этих взглядов. Исследования в области использования языка есть для Пиаже средство раскрытия мыслительных структур, главным образом в генетическом плане. Так, «изучая две группы детей, часть которых достигла этапа сохранения операций, а другая часть не имела никакого понятия сохранения», его сотрудники исследовали, например, употребляемые детьми приемы для выражения количественных различий. «Первый,— по мнению Пиаже,— поразительный результат состоял в очень четкой корреляции между лингвистическим и операционным уровнем». Вторым этапом этого исследования было обучение детей, находившихся в дооперациональной стадии, тому, чтобы они употребляли лингвистические приемы, характерные для детей, уже достигших операционального уровня, и изучение того, как же это обучение влияет на «изменения в операциональном умозаключении: прогресс был не выше, чем один случай из девяти, т. е., вероятно, он проходил спонтанно.

Другие исследования языка и операций касались сериации и т. д. Напрашивается вывод, что вместо того, чтобы развивать свое мышление под давлением окружающей языковой среды, ребенок отбирал в языке то, что соответствовало его операционному уровню. В силу того, что уже, начиная с сенсомоторного уровня, можно обнаружить у ребенка логику, выражающуюся в действиях, очевидно, что логические операции в меньшей степени, чем предполагалось, за-висят от языка, но само собой разумеется, что по этой проблеме необходимо провести еще много междисциплинарных исследований» . Верный себе, Пиаже в первую очередь подчеркивает не только «принудительный» характер языковых моделей по отношению к речи индивидуума, но и «структурную общность между лингвистикой и социологией, определяемую, в свою очередь, абстрактными математическими или психоматематическими моделями» . Далее, Пиаже подчеркивает значение лингвистики для психологии в том плане, что лингвистика, являясь сама «частью общей семиотики», вводит психологов в формирующих психику круг явлений более широкого порядка, чем только область значений артикулируемого языка.

Если самые выводы, которые делает из этих исследований Пиаже, противоречат взглядам советских психологов, стремящихся видеть в обучении важнейший фактор развития ребенка, то подчеркивание роли «междисциплинарного подхода» здесь, конечно, вполне уместно и отражает важную объективную закономерность в развитии психологии.