Место психологии в системе наук

Развитие классификационных схем и психология. Вопрос о месте психологии в системе наук особенно остро стоит теперь — в период бурного развития психологии, распространения ее вширь и, как следствие, соприкосновения и взаимодействия со смежными областями знания. Не случайно один из ведущих психологов современности — Ж. Пиаже — специально посвятил этой проблеме свое выступление на XVIII Международном психологическом конгрессе в Москве.

Когда-то Спиноза сравнивал развитие науки со все расширяющейся сферой; это сравнение хорошо отражает и современное состояние психологии, которая все увеличивает контакт как с областью еще не познанного, так и с другими науками. От того, какое место отводится психологии в системе наук, во многом зависит также и понимание возможностей использования психологических данных в других науках, и наоборот, понимание того, в какой мере правомочна психология использовать их результаты.

Место, отводимое психологии в системе наук в тот или иной исторический период, наглядно свидетельствовало и об уровне развития психологических знаний и об общефилософской направленности самой классификационной схемы. Так, идеалистический монизм Платона отчетливо проявляется в том, что для него схема всех научных знаний той эпохи фактически выступает как членение самой психологии— подразделение способностей познания: диалектика (разум, как искусство рассуждения), физика (чувственное познание, восприятие), этика (воля и стремление). В отличие от Платона, чья классификация воспринимается теперь как анахронизм, понимание места психологии Аристотелем в некоторых отношениях воспринимается как вполне современное. Отчетливо представляя возможность двойного — социального и психофизиологического — подхода к исследованию психики, он писал: «Естествоиспытатель и диалектик различно определили бы каждое из душевных состояний, например, гнев. Ведь один определил бы его как стремление отплатить за огорчение или что-нибудь в этом роде, а другой — как кипение околосердечной крови или жара. Один из них указывает на материю, другой — на форму и разумное основание».

На протяжении всей истории классификации наук психология (нередко вместе с логикой2) обычно выступала в качестве такого компонента, который наглядно демонстрировал тщетность всех линейных классификационных схем. Ни одна наука не перекочевывала столько раз из одной рубрики в другую, как это произошло с психологией. Дидро включал психологию в философию вместе с логикой и моралью; философию же он противопоставлял физике, математике и «частной физике» — комплексу наук, включавшему в себя и биологические науки. Сен-Симон в своих «Очерках науки о человеке» подводил психологию под рубрику биологических наук на основе примитивно-материалистических представлений: подобно физиологии, она служила для Сен-Симона проявлением «организованных тел», характеризуемых преобладанием «жидкостей» над «твердыми телами»; Ампер вернулся к рассмотрению психо-логии как чисто философской науки, а Курно — опять как биологической.

В системе Гегеля психология занимает место на одной из ступеней саморазвития духа: субъективный дух, т. е. индивидуальное сознание, проходя ступень природно-душевного (предмет антропологии), переходит на ступень «являющегося сознания» (феноменология), достигает ступени постижения собственной духовной субстанции как идентичной со своим осознанным (мыслящим и волящим) содержанием (психология).

В литературе неоднократно освещался тот факт, что в наиболее известной классификации XIX в. — в системе О. Конта — для психологии вообще не было места: с одной стороны, вместо психологии выступала «френология» — наука о мозге, с другой стороны — социология. Правда, последовавшие за Контом авторы классификаций, даже те, которые его непосредственно продолжали, уже не рискнули ликвидировать психологию; более того, столь решительный шаг Конта вызвал обоснованную критику и тем самым способствовал дальнейшей разработке этой проблемы. Д. С. Милль в своей «Системе логики силлогистической и интуитивной» (1843) относил психологию к философии, сближая ее с социальными науками. Он критиковал попытку Конта подменить психологию френоло-гией, являющейся частью биологии; поэтому Конт и не сделал ничего, чтобы «ввести позитивный метод в науки о духе». Наряду с этим Д. С. Милль вводит новый критерий в оценку психологии, указывая, что она представляет одну из самых трудных наук, а потому и наименее точную (в плане сопоставления ее с математикой или логикой).

То обстоятельство, что к середине XIX в. психология казалось бы заняла прочное место в классификациях между биологией и социологией, явилось лишь завершением одного периода в определении ее роли в системе наук и вместе с тем началом нового, обусловившего дальнейшее развитие ее теоретических концепций. Начиная с системы Г. Спенсера, психология раскалывается на две, если не вполне самостоятельные, то во всяком случае противостоящие друг другу науки: психологию объективную, которая продолжает биологические науки и изучает приспособление организма к среде, и психологию самопознания — субъективную. Отделив субъективную психологию как познание внутреннего мира человека, Спенсер определил ее как совершенно особую науку, не сопоставимую с остальными членами устанавливаемого им ряда; в то же время она находит в системе Спенсера место в эволюционном ряду истории всей природы.

Классификационные схемы и раскол психологии. Для понимания дальнейшего развития идеалистической философии и психологии факт все углубляющегося теоретического раскола психологии имеет решающее значение. Если у Спенсера часть психологии отделяется просто потому, что она имеет своим предметом субъективный мир человека, то в неокантианстве происходит уже раскол психологии, логически обусловленный сущностью самой этой системы. Как известно, неокантианец В. Виндельбанд в своей работе «История и естествознание» (1894) выдвинул тезис о том, что разделение наук должно исходить из того, что естествознание, фиксируя постоянно совершающиеся явления, устанавливает законы, история же изучает единичные факты, события в их неповторимом своеобразии. В нашем контексте особенно важно отметить, что одним из оснований этой концепции была невозможность, с точки зрения Виндельбанда, найти место для психологии. Свидетельствующий это Г. Риккерт сам продолжил концепцию Виндельбанда. Риккерт считал, что предшествующие классификации предполагали механику в качестве основы всех естественных наук и по аналогии с этим рассматривали психологию как основу «наук о духе», но такое разделение он считал недостаточным и стремился углубить противопоставление естественнонаучных и «неестественнонаучных» дисциплин даже не столько путем подчеркивания различия метода , как путем выдвижения такого критерия, как значение, от которого он уже переходит к понятию «культуры»: «...С культурно-научной точки зрения важна всегда лишь часть индивидуального явления. Только в этой части заключается то, благодаря чему это явление становится для культуры «индивидуумом» в смысле единственного в своем роде и незаменимого никакой другой действительностью».

То обстоятельство, что уже в конце XIX в. психология испытывает очень большое влияние со стороны естественных наук и что (даже оставаясь по своим методологическим предпосылкам идеалистической) она стремится строить свой эксперимент и свои понятия по их образцу, побудило Риккерта исключить психологию из числа «наук о культуре».

Следует отметить, что позиция Риккерта отражала полемику, развернувшуюся в идеалистической философии и психологии еще с середины XIX в.— времени опубликования работы Э. Бенеке в которой уже нашел довольно полное выражение взгляд на психологию как основу всех наук о человеке. С критикой «психологизма» выступили У. Джемс , Г. Мюнстерберг , В. Штерн. Последний, в ча-стности, утверждал принципиальное отличие психологии от «нормативных» наук, например этики. Психологии, по его мнению, не свойственны оценочные суждения; самое большое, на что она может претендовать в гуманитарной области,— пытаться найти основания для них .

«Вытеснение» психологии в область исключительно естественных наук было обосновано Риккертом очень слабо и грешило не только против логики фактов, но было, как правильно замечает Б. М. Кедров, и проявлением непоследовательного идеализма.

Отмечаемое у Риккерта умаление роли психологии не могло не вызвать негативной реакции со стороны Вундта. Критикуя и узость риккертовского понимания «культуры» и неправомочность «определять область науки не признаками самих явлений, которые она изучает, а продуктами, которые из них происходят» , Вунд считал правильным противопоставление философии «специальным наукам» и разделение этих последних на математику, естественные науки и «науки о духе». Этот термин был особенно привлекателен для Вундта потому, что в нем «молчаливо предполагается отношение к психологии» . Точнее было бы сказать не «отношение», а отведение психологии главенствующей роли: «Так как основанием для связи наук о духе между собой служит их общая зависимость от духовных процессов и явлений, то, естественно, из этих наук не может быть исключена та отрасль знания, которая изучает свойства самих этих процессов, непосредственно данные в сознании. Эта отрасль — психология».

И тем не менее Вундт продолжил и углубил раскол психологии, придавая ему не только методологический, но и методический характер. У Вундта экспериментальная психология охватывает лишь элементарные процессы, область, пограничную между психологией и физиологией, однако не в этом «окончательное назначение психологии». Ее Вундт видел в изучении фактов сознания, проявляющихся через язык, обычаи, предметы материальной культуры, служащие внешним условием активности человеческого духа.

Хотя таким образом раскол психологии совершенно ясно проступает у самого родоначальника экспериментальной психологии, в истории философии и психологии разработка этого тезиса связывается обычно с тем направлением, начало которому положил выступивший одновременно с Виндельбандом и, по существу, в том же русле В. Дильтей, для которого неокантианское разделение наук было разделением самой психологии . Продолжая в гносеологическом плане взгляды Канта, концепция Дильтея и особенно его последователей Э. Шпрангера и В. Зомбарта в онтологическом плане знаменует явный переход на позиции объективного идеализма. Исходным тезисом для них является существование «двух психологий», между которыми, по их мнению, непреодолимая пропасть; фактически же вопросом установления методологической базы психологии и классификации наук это направление подменяет основной вопрос философии — вопрос об отношении материи и духа, бытия и сознания. И действительно, концепция Дильтея, выходя далеко за пределы психологии, дает начало наиболее широко распространенным течениям современной буржуазной философии. Положения Дильтея и его многочисленных последователей в психологии, социологии, философии и психиатрии является тем промежуточным зве-ном, которое соединяет немецкую идеалистическую философию XIX в. с современной идеалистической философией.

Дильтей проводит резкое отграничение психологии как одной из «наук о духе» (Geisteswissenschaft) от естественных наук (Naturwissenschaft). Дильтей отвергает «объяснительную» психологию, пользующуюся естественнонаучными методами, как якобы не способную раскрыть сущность психической жизни человека, и провозглашает ценность «описательной» или же «аналитической» психологии, не занимающейся раскрытием причинно-следственных связей, а пользующуюся только данными «внутреннего опыта». «Природу,— пишет Дильтей,— мы объясняем, душевную жизнь мы понимаем. Во внутреннем опыте даны также процессы воздействия, связи в единое целое функции, как отдельных членов душевной жизни. Переживаемый комплекс является первичным, различение отдельных членов его — дело уже последующего. Этим обусловливается весьма значительное различие методов, с помощью которых мы изучаем душевную жизнь, историю и общество от тех, какими достигается познание природы» Сами по себе эти комплексы, по мнению Дильтея, «обусловливаются общей планомерной связью душевной жизни и понятны только из этой связи» .

Философская сущность определяемого таким образом «понимания» заключается в том, что оно как познание «душевных комплексов» всегда имманентно, в противоположность познанию природы, которое всегда трансцендентно . Поэтому только оно и есть истинное познание, познание «изнутри», а не «извне», как в естественных науках. Последние должны, собственно, удовлетворяться только «упорядочением». В область «понимания» относятся поэтому определение смысла, значения — «великих куль-турных идей» — религии, искусства, науки, права, экономики, языка, их взаимоотношений, их «структурного единства». Уже как производные от этих основных структур и с известными степенями ограничения понимаются предметы культуры — понимаются постольку, поскольку в них воплощена та или иная «идея»; душевные состояния и мотивы действий людей также познаются путем «понимания».

Большое распространение получили в буржуазной философии, социологии и психологии работы ученика Дильтея — Эдуарда Шпрангера, поставившего в особую заслугу своему учителю «освобождение психологии от тирании естественнонаучного мышления».

В концепции Э. Шпрангера, по существу, развивается тот же тезис. В акте понимания, утверждает Шпрангер, «мы познаем, с учетом объективных данных, внутренний смысл бытия и деятельности, переживаний или отношений человека или группы людей к окружающему или же смысл объективации идеи».

Не соглашаясь с точкой зрения Дильтея о том, что понимание есть «вчувствование» в объект познания, Шпрангер пишет, что познавательная ценность понимания заключается в категориальных формах, в смысловых связях, которые мышление вносит в наши ощущения. Посредством понимания ощущения систематизируются, а объект познания становится доступным пониманию. У Шпрангера есть интересное положение о том, что акт понимания обусловлен причинами, лежащими за пределами сознания индивида, но, говоря об этом, он имеет в виду только то, что при понимании собственное переживание субъекта включается в более широкий круг объективных духовных явлений культуры. «Собственно научное познание,— пишет он,— которое мы называем пониманием и которое не следует смешивать с душевным влечением или симпатией, не ограничивается схватыванием единичного, а есть познание духовных связей как носителей смысла в форме объективного познания. Мы понимаем только то, что имеет смысл. Тем самым понимание отличается от схва-тывания или объяснения, которое познает только внешнее, поверхностное...

...Понимание в духовном смысле охватывает такие связи явлений, которых... непосредственно нет в мыслящем субъекте..., так как есть такие связи явлений, которые находятся вне его, связи, определяющие субъективную жизнь, не находясь в сознании субъекта». По Шпрангеру, «это объясняется... главным образом причинами, которые лежат в сфере духовно-исторической... Реальность времени, обусловленный им способ мышления, экономические условия — все это возвышается над индивидуумом и находится вне его. Индивид и его сознание — это только отрезок, только зависимое звено этого объективного духа... Все в нас обусловлено этими надындивидуальными душевными сущностями (наукой, экономикой, государством, обычаями и правами, религией — одним словом, культурой). Они держат нас в плену и управляют нами. Мы понимаем человека каждой эпохи постольку, поскольку мы возвышаемся над ним, чтобы иметь возможность сравнивать его субъективные переживания с этим объективным смыслом».

Понимание, по Шпрангеру, бывает двух видов: общее понимание и историческое понимание. Определяя первое из них, Шпрангер указывает, что понимать полностью мы можем только самих себя, других же мы понимаем только через проявление их душевной деятельности вовне. Есть физические явления, которые не имеют никакой духовной сущности, но имеются и такие, которые несут определенную духовную «нагрузку», как, например, речь. Хотя концепция «исторического понимания» выдвигает на первый план понятие «личности», основанной на материалах изучения некоторых социальных слоев современной Шпрангеру Германии, самая трактовка его исходит не из понятия личности как человека определенной исторической эпохи, а из ее «вневременной, постоянной, неизменной сущности, определяемой через степень развития культуры» 2.

Независимо от того, представляется ли понимание как выражение целостной структуры социальных, экономических и этических элементов (в плане объективного идеализма — Шпрангер, Зомбарт) или же только как результат вчувствования, «которое не только раскрывает характер единичного переживания, но и правомерно (Sinnvoll) выводит его из всей структуры личности» (Г. Груле), фи-лософская направленность всей школы понимающей психологии совершенно ясна.

Главное здесь — это резкое отделение духовного от естественнонаучного (причинно-следственного) познания и лишение этого последнего права на истинность. Духовные структуры понимаются потому, что в самом «понимании» уже изначально заложена такая возможность. Духовное замкнуто в самом себе, а психология как основа «наук о духе» не нуждается поэтому ни в каком материальном субстрате. Очевидный порочный круг такого рода «доказательства» совершенно не смущает приверженцев «понимающей психологии». Существа дела не меняют и различные попытки компромиссного решения. Так, например, В. Штерн пытался рассматривать человека как носителя «двойной сущности» — «вещи» и «персоны». Первая интерпретировалась им в плане «природном», вторая — в плане «культуры». «Природный» аспект есть изучение какой-либо изолированной части или функции организма; «культурный» — изучение организма в его целостности, в его отношении к окружению, «вещам».

Центральное положение психологии в системе «наук о духе» имеет естественным результатом и психологизацию самой классификации наук; мы кратко остановимся на этом вопросе ввиду некоторых тенденций, наметившихся в последнее время в психологической теории.

Психологизация классификационных схем науки — это вопрос методологии научного исследования, сам по себе имеющий частный характер, но который нередко представляет наиболее простой путь к пониманию ряда философских и психологических концепций. Он привлекает в настоящее время к себе пристальное внимание в связи с «генетической эпистомологией» Ж. Пиаже .

Свое начало психологизация системы наук фактически берет в том же пункте, что и основная для нашего изложения проблема «раскола» психологии — от утвердившегося в XIX в. промежуточного положения психологии между биологическими и социальными науками. Необходимость обосновать характер связи с этими науками имела своим главным результатом психологизацию социологии — «идеализм «вверху», который свойственен всей домарксистской философии и социологии» Характерной в этом отношении явилась система Н. Павловского, стремившегося к обоснованию позитивистских принципов классификации наук Конта. Психология занимала в классификационной схеме Павловского особо важное место. Отмечая исключительную сложность этой науки, он подчеркивал, что «изучение психологии должно быть подчинено изучению всех предшествующих наук» . Возражая Конту, заменявшему психологию биологией, Павловский считал, что между фи-зиологией и психологией существует «логическая зависимость», аналогичная «такому же отношению, как между физикой и математикой» J. В то же время, располагая психологию между биологией и социологией, Павловский считал, что социология должна базироваться исключительно на психологии,— точка зрения, развившаяся несколько позднее Н. Я. Гротом.

Согласно Гроту, взгляды которого на классификацию наук и на место в ней психологии непосредственно вытекают из его отчетливо идеалистических общефилософских установок, «явления социальной жизни, как более сложные, подлежат изучению и с некоторых новых точек зрения, психологии не свойственных. Но из этого не следует, чтобы вся социология не была бы в конце концов все-таки лишь психологией общества, хотя психологией более сложной и более полной, чем та, которая имеет объект индивидуум» . Центральное место психологии в системе Грота объясняется тем, что она представляет один из двух параметров анализа любого научного знания: «Наука,— писал Грот,— должна расчленяться, во-первых, сообразно своему объективному содержанию, т. е. сообразно со свойствами и отношениями предметов, ею исследуемых, и во-вторых, сообразно своему внутреннему строению, т. е. сообразно психологическим моментам научного анализа...», имея в виду под последними характер развития «самих научных идей в связи с законами и процессами познавательной деятельности человека»

Особенность современного этапа психологизации классификационных схем науки заключается в том, что представляющие эту точку зрения ученые, и прежде всего Ж. Пиаже, исходят из двух критериев — активности субъекта, направленной на определенные объекты, в результате которой происходит ассимиляция объекта субъектом, и генетического критерия; фактически в понимании Пиаже оба критерия представляют собой единство. Если бы классификационная схема Пиаже была линейной, то можно было бы сказать, что на одном ее конце располагаются науки, представляющие общую структуру координации действий субъекта (математика, логика), на другом конце — науки, определяемые в своем содержании специфическими особенностями объектов (физика, биология). Но система Пиаже замкнута через психологию, занимающую таким образом «ключевую позицию в системе наук» . Каждая наука включает в себя элементы общей координации (т. е. определенную логико-математическую структуру), и в то же время любая математическая структура есть потенциальный носитель частного содержания . Ни математика, ни логика, ни физика «ни в коей мере не зависят от психологии в своих методах или теоретических структурах», но овладение этими структурами «возможно только через воздействие организма на объекты и только психология позволяет изучить эту деятельность в ее развитии... Таким образом, связи между науками выражаются не однонаправленными, а двусторонними стрелками, иначе говоря, круговыми связями или связями по спирали, что соответствует духу диалектики» .

Анализ и обоснование местоположения психологии в системе наук есть для Пиаже лишь часть его гносеологической концепции, которую он называет эпистемологией и которая изложена в его трехтомном «Введении в генетическую эпистемологию» Генетическая эпистемология охватывает очень широкий круг проблем, группирующихся по двум основным, по замыслу Пиаже, все время пересекающимся направлениям: онтогенетическое развитие, закономерности которого выявляются с помощью психоло-гического эксперимента в сопоставлении с данными из истории научной мысли, с одной стороны, и общие теории современной логики и математики — с другой. Эпистемология, повторяя слова Пиаже, предполагает «уже решенными проблемы логики», поэтому она включает в себя логические схемы так же, как включает психологические данные.

Основная ошибка Пиаже (а отсюда и ложное обоснование классификационной схемы наук) заключается в скрытом постулировании критерия истинности — в предположении, согласно которому общая координация действий субъекта автоматически выражает и структуру реальности. Как подчеркивают В. А. Лекторский и В. Н. Садовский, «объективная обусловленность действий субъекта физическими и физиологическими законами живого организма вовсе не может явиться гарантом объективной истинности знания, его соответствия внешнему объекту. Иллюзии и заблуждения также обусловлены вполне объективными причинами — условиями познания физиологическими и психо-логическими особенностями познающего субъекта и т. д.» .

Если, таким образом, имеются серьезные основания ставить под сомнение обоснования классификационной схемы наук у Пиаже, то самое утверждение им нелинейного принципа ее построения есть, конечно, значительный шаг вперед по сравнению с другими классификациями. В этом пункте нет расхождения между системой, к которой пришел Пиаже, и системами, разрабатываемыми на основе диалектического материализма.